Проповеди викария

Используйте остроту восприятия и максимализм. Епископ Павлово-Посадский Силуан о шансах молодости

Почему стареет душа?

Спрашиваете, могу ли я сравнить молодежь 30 лет назад, моих тогда ровесников, и молодежь сегодня. Трудно сравнивать. Потому что молодежь знает только сама молодежь. Это особое внутреннее чувство себя самого и особое восприятие мира. И, надо сказать, что оно не проходит с годами. У души все эти ощущения и мировосприятие – не физиологическая реальность, не материальная, а внутренняя. А там свое время: душа не стареет так, как стареет тело. Вернее, у нее тоже есть свой возраст: и свое старение, и своя молодость, но они зависят от других вещей – не от времени, а от реализации неких личностных установок: духовных, нравственных.
Если человек позволяет себе день за днем, год за годом жить во зле, то тогда душа его стареет, и эта старость проявляется в ощущении безысходности, какого-то непреодолимого мрака, заброшенности и безнадежности. А если день за днем и год за годом мы отстаиваем благородство души, честь, чистоту, то тогда душа не стареет. Более того, она наполняет твой календарный возраст духовной юностью и красотой, а они более содержательны и стабильны.
Возраст старости житие нескверно (Прем. 4:8-9), – говорится в Священном писании. Потому-то и трудно, наверно, сравнивать, что не чувствуешь себя стариком.

В чем смысл жизни?

По большому счету, человек всегда остается собой, в любую эпоху, в любой культуре, и его основные заботы, нужды, печалования – одни и те же: любовь и ненависть, радость и горе, счастье и беда... В этом смысле нет ничего нового под солнцем (Еккл. 1:9). Если вспоминать себя в моей молодости, то я помню, что для меня вообще не было актуально понятие «молодежь». Я не жил этой категорией. Я был молод, и для меня было важно, как ответить на вопрос о смысле жизни: зачем я живу? Этот вопрос может быть более фундаментально поставлен или попроще, но, в любом случае, он есть. Как бы вы его ни формулировали или старались обойти, он неизбывен для каждого поколения.
Для меня в моей юности этот вопрос был сногсшибательным. Так как от него зависело всё остальное – куда идти учиться, какую профессию выбрать, жениться или не жениться и вообще «быть или не быть». Это не значит, что я помышлял о самоубийстве, это значит я содрогался от даже гипотетической возможности бессмысленности существования. Это было для меня сокрушительно.
ДЛЯ МЕНЯ ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ ОЗНАЧАЛО НАЙТИ ЭТУ ЖИЗНЬ, А БЕЗ ЭТОГО ОТВЕТА ЭТО И НЕ ЖИЗНЬ. И ТАК Я МАЯЛСЯ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ВСТРЕТИЛСЯ С БОГОМ.
У каждого, кто идет путем поиска смысла жизни от всего сердца, такая встреча происходит.

Готовы ли мы ко встрече со Христом?

К тому, кто идет к Богу искренне, с жаждой, Господь выходит навстречу. Другое дело, как мы отнесемся к этой встрече – это тоже большой вопрос. Так что эта встреча вовсе не гарантирует того, что всё остальное шествие по жизненному пути в этом мире для нас непременно будет спасительным. Я помню, как я сам, открыв для себя Христа, не мог принять Его окончательно, потому что это требовало отказаться от того, что мне тогда еще было дорого. И это произошло, но не сразу.
МОЛОДОСТИ СВОЙСТВЕНЕН МАКСИМАЛИЗМ, БЕСКОМПРОМИССНОСТЬ. ЕСЛИ УЖ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ ПУТЬ ВЕРЫ, ТО ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЗДЕСЬ НИКАКОЙ ДВОЙСТВЕННОСТИ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. ЛИБО ТЫ БУДЕШЬ ЧЕСТНЫМ И ЧЕСТНЫМ ДО КОНЦА, ЛИБО ВСЕ ЭТО БУДЕТ ИГРА, ИМИТАЦИЯ.
Не знаю, для кого как, но для меня в моем молодом возрасте это было абсолютно неприемлемым. Я же сам себя обмануть не могу! У меня же жажда внутренняя была. Для меня вопрос о смысле жизни был вовсе не игрой. Это бездна была экзистенциальная. Мне нужен был бескомпромиссный ответ. И я же читал в Евангелии слова Христовы: Кто не собирает со Мной, тот расточает. Кто не со Мной, тот против Меня (Мф. 12:30). Вот это я очень хорошо прочувствовал, увидел своим сердцем, еще даже до конца не понимая.
Я не готов был так вот, в легкую, взять и перестроиться. Поэтому нужно было, чтобы Господь меня потряс, чтобы те иллюзорные надежды, которые я питал, псевдоценности, которыми дорожил, сами рассыпались. А до этого властного действия Бога, которое Господь и совершает в ответ на наше хотя бы малое на Него упование, я поначалу было завис над этой абсолютно безнадежной бездной.

Первая молитва

У меня было два варианта: можно было и дальше пребывать в этой неопределенности или же устремиться в эту бездну (что тоже бывает), либо все-таки из чувства самосохранения искать выход. Тем более, что я уже знал о Христе, о Его красоте. Эта красота меня пленила. Да, я не готов был Его принять, но высота Его образа меня уже вдохновляла. И когда все остальное начинает сыпаться, то остается только обратиться к этой Красоте. Я впервые обратился к Богу с молитвой.
Эта молитва была от всего сердца, потому что иначе в той ситуации и не могло быть. И Господь ответил, но ответил по-Своему, ответил как Бог: не голосом человеческим, даже не громом с небес, а таким внутренним миром, который разом снял в моей душе все эти экзистенциальные проблемы и недоумения. Господь ответил на все из них, показал, насколько на самом деле все это тоже эфемерно, насколько жизнь жительствует. Для меня это было важно, а молодость привносила некую остроту проживания момента обращения.
ДЛЯ МЕНЯ МОЛОДОСТЬ ИМЕННО ЭТИМ-ТО И ЦЕННА – ОСТРОТОЙ ВОСПРИЯТИЯ И СПОСОБНОСТЬЮ НА МАКСИМАЛИЗМ И ПРЕДЕЛЬНУЮ ЧЕСТНОСТЬ.

Чистота и подлинность молодых

Способность не означает обреченность. Человек может и не воспользоваться этим даром молодости, может его проигнорировать, может им пренебречь, но мне это было очень дорого. Я как раз не пренебрег и никогда потом не пожалел.
Хотя с этого момента жизнь моя стала только труднее, потому что христианская жизнь – очень честная жизнь, она исключает любую игру. Тебе уже нельзя притворяться, невозможно ничего имитировать. Ты либо такой, какой ты есть, но уже обретший веру, вступивший в личные отношения с Богом, с Ним и со всем остальным миром; либо ты себя теряешь, начинаешь играть, и подлинность уходит.
Для меня в юности два момента были важны: чистота и подлинность. И это все тоже нерациональные категории. Это сейчас я как-то пытаюсь формулировать. А тогда все это было больше на уровне духовного видения и ведения. Ты просто по вкусу это отличаешь. И этот вкус становится все более выраженным, все более ясным. Можно назвать этот вкус совестью.

Жизнь с Богом – это непрерывное творчество

СОВЕСТЬ – ЭТО ВКУС ИСТИНЫ, ВКУС К ПОДЛИННОМУ ДОБРУ, К ПОДЛИННОЙ КРАСОТЕ.
Это не полицейский с дубиной, который стоит и за грехи нас поколачивает. Это особый вкус красоты. И он помогает удаляться от зла, хотя это процесс не безболезненный, трудный, он требует усилий. Но сами эти усилия обретают во Христе творческий характер. Постепенно ты понимаешь, что жизнь с Богом – это сплошное непрерывное онтологическое творчество, причем самой высшей пробы. Ты себя творишь для Царства будущего века, для Царства подлинной жизни, для Царства, в котором Бог все во всем (1 Кор. 15:28).
А Кто есть Бог?
Он и есть абсолютная Истина, абсолютная красота, абсолютная жизнь. Поэтому, когда мы говорим о Царстве Божием, мы говорим именно об этой подлинной жизни. Как еще это наименовать?! Мы, к сожалению, очень мало знаем, что такое жизнь...
А что такое жизнь?
Что мы под этим понимаем, что мы вкладываем в это?
Мне не сразу стало очевидно, что такое подлинная жизнь. Даже и сейчас я об этом знаю гадательно, как бы сквозь тусклое стекло (1 Кор. 13:12), пользуясь словами апостола Павла. С моим опытом довольно напряженной духовной жизни, монашеским деланием, пастырским опытом, и то – гадательно. А в молодости это все было чаяние. Как в Символе веры поем: «чаю воскресения мертвых», – вот такое чаяние, именно жажда, нужда в этом. Наверное, это самое главное.
ЕСЛИ БЫ ВЫ МЕНЯ ЕЩЕ СПРОСИЛИ: КАК СОХРАНИТЬСЯ В ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, КОТОРЫЕ ПРОТИВОРЕЧАТ НАШЕЙ ВЕРЕ, КОТОРЫЕ ПРОТИВОРЕЧАТ ЭТОЙ КРАСОТЕ, ОБРЕТАЕМОЙ В БОГЕ, ОТВЕТ БУДЕТ ТАКОВ: У НАС ДОЛЖНА БЫТЬ ЖАЖДА ПОДЛИННОЙ ЖИЗНИ.

Всё остальное не так важно, как это…

Я не знаю, кто-то из вас смотрел фильм Андрея Тарковского «Сталкер»? Помните прекрасный образ самого Сталкера, и то, что он говорит своим спутникам про Зону, несколько иронизируя, на реплику: «Да, конечно, Зона хороших принимает, а плохим отрывает голову». Сталкер отвечает: «Нет. Не хороших или плохих, а принимает она несчастных, у которых надежды другой не осталось», то есть, тех, кто с жаждой туда приходит, как к последней надежде.
У того эта жажда утоляется. Вот так открывается Господь, – когда Он становится последней нашей нуждой. Даже не потребностью, это не то слово, потребностей много. Это – последняя нужда! Все остальное не так важно, а вот это важно. О всем остальном мы готовы забыть, а об этом просто не в состоянии. Потому что это – тот последний вопрос, без ответа на который жить нельзя.
Когда душа исполнена такой жаждой, тогда она обязательно насытится. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся (Мф. 5:6). В этой Заповеди блаженства самое главное слово для меня – даже не «правда», а «жажда». Насыщается – жажда! Если мы жаждем правды, то мы обязательно найдем путь, потому что вся наша жизнь – это та самая Зона из фильма Тарковского, это пространство чудес, это пространство присутствия Бога, пространство Его промысла. И надо это увидеть! Тот же Сталкер это видел, а два его спутника только под конец начали что-то понимать и поняли, что не готовы в эту комнату войти. Но, даже поняв это, потом все равно вновь дали место своим сомнениям.
Даже у порога Рая иногда нас продолжают мучить какие-то колебания. Так что даже наличие жажды не гарантирует нам блаженное бытие с Богом. Ведь жажду можно утолить и из грязного источника, не дотерпеть. В связи с этим возникает вопрос о свободе…

Свободен ли я?

Для молодежи вопрос о свободе очень актуален. Непростой вопрос. Я, знаете, годами размышлял над тем, а что, собственно, такое свобода? Своеволие понятней: что хочу, то и ворочу, но это не свобода. Иногда и рад бы не воротить, а не можешь. Нечто в тебе тебя тянет. И попробуй-ка посопротивляйся!
Когда приходишь к вере, и привычный образ жизни этого мира подвергается сомнениям во свете заповедей, мы понимаем, что нельзя «брать от жизни всё», что нужно себя ограничивать, надо быть готовым к самопожертвованию. Это всё – вызовы для нашего духа. Когда пытаешься себя заставить хотя бы попоститься, или каждое утро и вечер прочитать молитвенное правило, или прийти на службу в воскресенье, тогда понимаешь, насколько ты свободен. За шиворот себя не можешь туда притащить. Такая немощь! Такое сопротивление! Причем ты не связан ни по рукам, ни по ногам. И время у тебя есть, и силы есть молодые, а не заставить. Я не говорю о чем-то большем: когда нам приходится бороться с гораздо более серьезными страстями в себе. Попробуй-ка одолеть пристрастие к алкоголю, не дай Бог, к наркотикам, или когда на блудную страсть тянет... Попробуй-ка с этим поборись! Умирать приходится, чтобы в себе грех победить.

По-христиански жить нельзя, по-христиански можно только умирать.

И ВОТ, КОГДА ТЫ РЕШАЕШЬСЯ НА УМИРАНИЕ ЗА ПРАВДУ ХРИСТОВУ, ТОЛЬКО ТОГДА ТЫ И УЗНАЕШЬ, ЧТО ТАКОЕ СВОБОДА, И УЗНАЕШЬ ПРЕЖДЕ ВСЕГО ЧЕРЕЗ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ ОПЫТ, – ИМЕННО ТОГДА, КОГДА ТЫ ПОЙМЕШЬ, НАСКОЛЬКО ТЫ НЕСВОБОДЕН…
Ты не можешь исполнять заповеди, даже когда вдохновляешься ими.
Ведь это же прекрасно – любить ближнего, а не можешь. Говорят обычно о свободе выбора. Но выбирать же надо между чем-то и чем-то – между добром и злом. Действительно, это свобода, но только кто ее имеет? Кто реально обладает этой свободой? Только тот, кто знает и добро, и зло – он может выбирать. А когда человек не знает, скажем, добра, знает только зло – какой у него выбор?!
Но свобода выбора – это не абсолютная свобода, а лишь некий первый шаг на пути к свободе. Почему? Да потому что какая же это свобода, когда мне приходится выбирать между добром и злом, когда добро и зло являются равноценной альтернативой во мне? То есть для меня зло так же дорого, как и добро? Я, как апостол Павел, ненавижу зло, а делаю; люблю добро, а не делаю (см. Рим. 7:15). И вместе с ним говорю: Бедный я человек, действует во мне закон греха (см. Рим. 7:24). Какая же это свобода, когда приходится выбирать? Нет! Подлинная свобода – это свобода от выбора, когда зло утрачивает свою притягательность для нас.

Когда добро становится любовью моего сердца

Когда выбирать не надо, когда добро становится во мне естественной жизнью, когда любить для меня это как воздухом дышать, – вот тогда-то и наступает свобода. Когда добро стало любовью моего сердца! Не просто истиной, к которой мне надо себя тащить, а сердце сопротивляется, потому что не любит этой истины, а внутренней потребностью, воздухом души. Когда не надо постоянно раздваиваться между грехом и исполнением заповеди по любви к Богу, – вот тогда это свобода.
Горе, конечно, если человек вот так же безальтернативно возлюбит зло. Однако, чтобы в абсолютном смысле удовлетворяться только злом, это возможно только в одном единственном человеке – в антихристе. Вот он будет полностью себя реализовывать во зле, в нем добра не будет никакого, не будет и потребности в добре, никакого даже малейшего томления по подлинной жизни. Хотя изначально искра добра есть в каждом творении Божием.

В противоборстве со злом мы укрепляемся в добре

БОГ ЗЛА НЕ ТВОРИТ! ОБЪЕКТИВНО ДАЖЕ ДИАВОЛ ДОБР, А ВЫБОРОМ СВОЕЙ СВОБОДЫ ОН ЗОЛ. А ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО ЕГО РАЗРЫВАЕТ НА ЧАСТИ, ЧТО В НЕМ СОСУЩЕСТВУЕТ НЕПРИМИРИМОЕ, АБСОЛЮТНО ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ... ТАК ЧТО САМЫЙ БОЛЬШИЙ СТРАДАЛЕЦ В ЭТОМ МИРЕ – ЭТО ДИАВОЛ, А ВСЛЕД ЗА НИМ АНТИХРИСТ.
И ЭТО СТРАДАНИЕ ВО ЗЛЕ НАСТОЛЬКО ВЕЛИКО, ЧТО ОНИ АБСОЛЮТНО ИСКРЕННЕ ХОТЯТ УНИЧТОЖЕНИЯ СЕБЕ И ВСЕМУ МИРУ.
Они не жизни хотят, они хотят небытия, потому что в таком абсолютном зле только в этом надежда – не быть! Это открывается в опыте соприкосновения со злом диавола и бесов. Такой опыт в духовной жизни так или иначе присутствует. Даже если мы всеми силами нашей души стремимся к познанию абсолютного добра Божественной жизни, силы зла нам пытаются помешать. И Господь попускает нам эту брань, чтобы мы укреплялись в своем желании добра. Только в той мере, в какой мы живем духом и духом ходим (Гал. 5:16), как сказано у апостола, в такой мере мы и получаем представление о духовной жизни.

Вопрос от участников беседы:

– Получается, что диавол и антихрист – это такие террористы-смертники, которые, будучи сами как творение добрыми, но выбрав зло, хотят теперь уничтожения и себе, и окружающим?
Владыка Силуан: Да, это очень похоже, за исключением того, что террорист руководствуется, пусть и ложной, но все-таки идеей, а абсолютное зло диавола абсурдно, там нет никакой идеи. У сатаны нет никакой идеи! Зло иррационально, причем в абсолютном смысле. Это трудно себе представить, потому что мы в нашем земном опыте все-таки сталкиваемся с таким злом, которое маскируется в одежды добра, оно романтизируется, оно оправдывается какими-то якобы «благими намерениями». Вспомним, к примеру, Верховенского из «Бесов» Федора Михайловича Достоевского, у того целая концепция была, или Родиона Раскольникова из «Преступления и наказания», – и этот совершает чудовищное преступление под обольщением некой теории. А у диавола нет вообще никакой идеи, и у антихриста никакой идеи нет. Потому что идея – это нечто логическое, это логос, это какое-то проявление разума. А все разумное – это уже проявление Божиего начала в мире, от которого сатана и его последователи отказываются.
БОГ ЕСТЬ ВЫСШИЙ РАЗУМ, И ВСЕ, ЧТО РАЗУМНО ХОТЬ В КАКОЙ-ТО СТЕПЕНИ, НЕСЕТ В СЕБЕ ОТСВЕТ БОЖЕСТВА.
Поскольку диавол – некая абсолютная (насколько возможно говорить об абсолюте вне Бога) ему противоположность, то он иррационален. В нем нет ни красоты, ни добра вообще никакого, никакой романтики, никакой идеи... Это – хаос, это – абсурд, это – мерзость, как антипод красоты, гнусность. Это безысходный мрак, безжалостный, беспощадный.
Святым в земной жизни дается опыт ада, но и тем, кто серьезно относится к своей духовной жизни, он тоже в какой-то мере дается. У моего небесного покровителя, старца Силуана, есть очень глубокое и трудно интерпретируемое высказывание: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». Это откровение было дано ему от Бога как способ преодолевать уныние и отчаяние. Но это состояние не рассудочное и не психологическое, а именно духовное, благодатное. Но само содержание этой мысли: чтобы не отчаиваться, надо умом пребывать в аду, – казалось бы, некий парадокс по своей форме. Как это? Ад же – это и есть глубина отчаяния. Но, поразительным образом, это откровение становится уже не для одного поколения христиан ключом к духовной жизни. Почему? Что такое пребывание своим сознанием в аду, то есть виденье ада как он есть, не теоретически, а бытийно? Чтобы стоять умом в аду, надо в него сойти своим духом, надо там оказаться, надо там побывать, надо это ощутить.
АД – ЭТО ПРЕЖДЕ ВСЕГО НЕ МЕСТО, А СОСТОЯНИЕ.
Надо испытать это состояние. И если ты его знаешь, то ты точно знаешь, что такое зло, и ты точно знаешь, что такое ты сам. И без этого стояния умом во аде невозможно подлинное смирение: не притворное, не психологическое, а духовное смирение.
СМИРЕНИЕ – ЭТО ЗНАНИЕ СЕБЯ, ЗНАНИЕ ТОГО, ЧТО ТЫ ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ.
И когда ты это знаешь со всей очевидностью, то никакие помыслы тебя уже не могут прельстить, никакие успехи не могут тебя привести в чувство самомнения.

Ты во ад возвращаешься умом, когда тебя искушает самомнение, вспоминаешь, как бы снова видишь, что ты такое есть, что на дне твоего сердца живет ад, тот самый закон греха, о котором говорит святой апостол Павел (Рим.7:14-24). Ты понимаешь, что если Господь попустит, то этот ад и станет твоим бытием навечно. И только по Его неизреченной милости и любви можно одержать победу над этим адом, только Христос сходит во ад и сокрушает его власть. И как Он сходит в ад вообще, так Он сходит и в ад нашего сердца. Только Он может его сокрушить и нас воскресить к новой жизни.